Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит,
И
в сад идет она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить.
Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье
замерло в устах,
И
в слухе шум, и блеск
в очах…
Настанет ночь; луна обходит
Дозором дальный свод небес,
И соловей во мгле древес
Напевы звучные заводит.
Татьяна
в темноте не спит
И тихо с няней говорит...
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами
в муках
замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!
Нет, не видал… — медленно и как бы роясь
в воспоминаниях отвечал Раскольников,
в тот же миг напрягаясь всем существом своим и
замирая от муки поскорей бы отгадать,
в чем именно ловушка, и не просмотреть бы чего?
Все эти отклики и разговоры сдержали Раскольникова, и слова «я убил», может быть готовившиеся слететь у него с языка,
замерли в нем.
Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и
замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд. Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один
в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были
в костюмах: один
в чалме, другая
в ермолке с страусовым пером.
— Соня! Дочь! Прости! — крикнул он и хотел было протянуть к ней руку, но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо лицом наземь; бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо вскрикнула, подбежала, обняла его и так и
замерла в этом объятии. Он умер у нее
в руках.
В ужасе приподнялся он и сел на своей постели, каждое мгновение
замирая и мучаясь.
Ну вот у праздника! ну вот вам и потеха!
Однако нет, теперь уж не до смеха;
В глазах темно, и
замерла душа;
Грех не беда, молва не хороша.
Он не договорил, а она, как безумная, бросилась к нему
в объятия и, как вакханка,
в страстном забытьи
замерла на мгновение, обвив его шею руками.
— Потом, надев просторный сюртук или куртку какую-нибудь, обняв жену за талью, углубиться с ней
в бесконечную, темную аллею; идти тихо, задумчиво, молча или думать вслух, мечтать, считать минуты счастья, как биение пульса; слушать, как сердце бьется и
замирает; искать
в природе сочувствия… и незаметно выйти к речке, к полю… Река чуть плещет; колосья волнуются от ветерка, жара… сесть
в лодку, жена правит, едва поднимает весло…
— Вот вы о старом халате! — сказал он. — Я жду, душа
замерла у меня от нетерпения слышать, как из сердца у вас порывается чувство, каким именем назовете вы эти порывы, а вы… Бог с вами, Ольга! Да, я влюблен
в вас и говорю, что без этого нет и прямой любви: ни
в отца, ни
в мать, ни
в няньку не влюбляются, а любят их…
Отчего же Ольга не трепещет? Она тоже шла одиноко, незаметной тропой, также на перекрестке встретился ей он, подал руку и вывел не
в блеск ослепительных лучей, а как будто на разлив широкой реки, к пространным полям и дружески улыбающимся холмам. Взгляд ее не зажмурился от блеска, не
замерло сердце, не вспыхнуло воображение.
Движения его, когда он был даже встревожен, сдерживались также мягкостью и не лишенною своего рода грации ленью. Если на лицо набегала из души туча заботы, взгляд туманился, на лбу являлись складки, начиналась игра сомнений, печали, испуга; но редко тревога эта застывала
в форме определенной идеи, еще реже превращалась
в намерение. Вся тревога разрешалась вздохом и
замирала в апатии или
в дремоте.
Ни внезапной краски, ни радости до испуга, ни томного или трепещущего огнем взгляда он не подкараулил никогда, и если было что-нибудь похожее на это, показалось ему, что лицо ее будто исказилось болью, когда он скажет, что на днях уедет
в Италию, только лишь сердце у него
замрет и обольется кровью от этих драгоценных и редких минут, как вдруг опять все точно задернется флером; она наивно и открыто прибавит: «Как жаль, что я не могу поехать с вами туда, а ужасно хотелось бы!
В избе все словно
замерло:
Старик, чинивший лапотки,
К ногам их уронил...
Вернувшись
в свой вагон, он не переставая перебирал все положения,
в которых ее видел, все ея слова, и
в его воображении, заставляя
замирать сердце, носились, картины возможного будущего.
Запах их всё сильнее и сильнее, определеннее и определеннее поражал ее, и вдруг ей вполне стало ясно, что один из них тут, за этою кочкой,
в пяти шагах пред нею, и она остановилась и
замерла всем телом.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам, становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка только на мгновенье развлекла ее. Она сделала один круг пред кочками, начала другой и вдруг вздрогнула и
замерла.
— Так вы нынче ждете Степана Аркадьича? — сказал Сергей Иванович, очевидно не желая продолжать разговор о Вареньке. — Трудно найти двух свояков, менее похожих друг на друга, — сказал он с тонкою улыбкой. — Один подвижной, живущий только
в обществе, как рыба
в воде; другой, наш Костя, живой, быстрый, чуткий на всё, но, как только
в обществе, так или
замрет или бьется бестолково, как рыба на земле.
Больной удержал
в своей руке руку брата. Левин чувствовал, что он хочет что-то сделать с его рукой и тянет ее куда-то. Левин отдавался
замирая. Да, он притянул ее к своему рту и поцеловал. Левин затрясся от рыдания и, не
в силах ничего выговорить, вышел из комнаты.
Аннушка вышла, но Анна не стала одеваться, а сидела
в том же положении, опустив голову и руки, и изредка содрогалась всем телом, желая как бы сделать какой-то жест, сказать что-то и опять
замирая.
Василий Иванович пытался обращаться к нему с разными вопросами, но они утомляли Базарова, и старик
замер в своих креслах, только изредка хрустя пальцами.
Получила название по имени своего основателя — Джованни Антонио Галиньяни.] но он не читал; он глядел пристально
в камин, где, то
замирая, то вспыхивая, вздрагивало голубоватое пламя…
Ласточки летали высоко; ветер совсем
замер; запоздалые пчелы лениво и сонливо жужжали
в цветах сирени; мошки толклись столбом над одинокою, далеко протянутою веткою.
— Да, — повторила Катя, и
в этот раз он ее понял. Он схватил ее большие прекрасные руки и, задыхаясь от восторга, прижал их к своему сердцу. Он едва стоял на ногах и только твердил: «Катя, Катя…», а она как-то невинно заплакала, сама тихо смеясь своим слезам. Кто не видал таких слез
в глазах любимого существа, тот еще не испытал, до какой степени,
замирая весь от благодарности и от стыда, может быть счастлив на земле человек.
Вдруг, где-то
в отдалении, раздался протяжный, звенящий, почти стенящий звук, один из тех непонятных ночных звуков, которые возникают иногда среди глубокой тишины, поднимаются, стоят
в воздухе и медленно разносятся, наконец, как бы
замирая.
Лишь изредка ветер набегал струями и,
в последний раз
замирая около дома, донес до нашего слуха звук мерных и частых ударов, раздававшихся
в направлении конюшни.
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались
в нем эти думы. Зато
в другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и
замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь
в состоянии сделать то, что делает эта?
Легкий ветерок то просыпался, то утихал: подует вдруг прямо
в лицо и как будто разыграется, — все весело зашумит, закивает и задвижется кругом, грациозно закачаются гибкие концы папоротников, — обрадуешься ему… но вот уж он опять
замер, и все опять стихло.
Земский Федосеич усердно хлопотал около них и, вероятно, успел бы уговорить их удалиться, если б мы замешкались
в сарае, но, увидев нас, он вытянулся
в струнку и
замер на месте.
Вечные тревоги, мучительная борьба с холодом и голодом, тоскливое уныние матери, хлопотливое отчаяние отца, грубые притеснения хозяев и лавочника — все это ежедневное, непрерывное горе развило
в Тихоне робость неизъяснимую: при одном виде начальника он трепетал и
замирал, как пойманная птичка.
Но он не отбежал еще пятидесяти шагов, как вдруг остановился, словно вкопанный. Знакомый, слишком знакомый голос долетел до него. Маша пела. «Век юный, прелестный», — пела она; каждый звук так и расстилался
в вечернем воздухе — жалобно и знойно. Чертопханов приник ухом. Голос уходил да уходил; то
замирал, то опять набегал чуть слышной, но все еще жгучей струйкой…
Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто
замирало, упираясь
в темноту, круглое красноватое отражение; пламя, вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий язык света лизнет голые сучья лозника и разом исчезнет; острые, длинные тени, врываясь на мгновенье,
в свою очередь добегали до самых огоньков: мрак боролся со светом.
Ночь была тихая, славная, самая удобная для езды. Ветер то прошелестит
в кустах, закачает ветки, то совсем
замрет; на небе кое-где виднелись неподвижные серебристые облачка; месяц стоял высоко и ясно озарял окрестность. Я растянулся на сене и уже вздремнул было… да вспомнил о «неладном месте» и встрепенулся.
Силинчи стала смотреть червей и увидала, что когда они
замирают, то на них бывает паутина. Она размотала эту паутину, спряла ее
в нитки и соткала шелковый платок. Потом она приметила, что черви водятся на тутовых деревьях. Она стала собирать лист с тутового дерева и кормить им червей. Она развела много червей и научила свой народ, как водить их.
Хромой, перестав размахивать рукой, вытянул ее выше головы, неотрывно глядя
в воду, и тоже
замер.
Он почти всегда безошибочно избирал для своего тоста момент, когда зрелые люди тяжелели, когда им становилось грустно, а молодежь, наоборот, воспламенялась. Поярков виртуозно играл на гитаре, затем хором пели окаянные русские песни, от которых
замирает сердце и все
в жизни кажется рыдающим.
Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах
в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и
замерло.
— Папенька… папенька… — говорила она
в слезах, и голос ее
замирал.
Слуги, сбежавшиеся к нему, обрадовались, встрепенулись и
замерли в той же почтительности, с какой, как бы не далее как вчера, встречали этого Грэя.
Она вздрогнула, откинулась,
замерла; потом резко вскочила с головокружительно падающим сердцем, вспыхнув неудержимыми слезами вдохновенного потрясения. «Секрет»
в это время огибал небольшой мыс, держась к берегу углом левого борта; негромкая музыка лилась
в голубом дне с белой палубы под огнем алого шелка; музыка ритмических переливов, переданных не совсем удачно известными всем словами...
Грэй
замер.
В то время, как другие женщины хлопотали около Бетси, он пережил ощущение острого чужого страдания, которое не мог испытать сам.
Боже мой! что
в нем?» Дыхание
замирает от ожидания.
«Отдай якорь!» — раздалось для нас
в последний раз, и сердце
замерло и от радости, что ступаешь на твердую землю, чтоб уже с нею не расставаться, и от сожаления, что прощаешься с морем, чтобы к нему не возвращаться более.
В это время Глупов, и без того мало оживленный, окончательно
замирал.
Видно было, как вздрогнула на лице его какая-то административная жилка, дрожала-дрожала и вдруг
замерла… Глуповцы
в смятении и испуге повскакали с своих мест.
Излучистая полоса жидкой стали сверкнула ему
в глаза, сверкнула и не только не исчезла, но даже не
замерла под взглядом этого административного василиска.
Тут чудится колдуну, что все
в нем
замерло, что недвижный всадник шевелится и разом открыл свои очи; увидел несшегося к нему колдуна и засмеялся.
Он подозревал тогда весьма верно, что она и сама находится
в какой-то борьбе,
в какой-то необычайной нерешительности, на что-то решается и все решиться не может, а потому и не без основания предполагал,
замирая сердцем, что минутами она должна была просто ненавидеть его с его страстью.
Штабс-капитан стремительно кинулся через сени
в избу к хозяевам, где варилось и штабс-капитанское кушанье. Коля же, чтобы не терять драгоценного времени, отчаянно спеша, крикнул Перезвону: «Умри!» И тот вдруг завертелся, лег на спину и
замер неподвижно всеми четырьмя своими лапками вверх. Мальчики смеялись, Илюша смотрел с прежнею страдальческою своею улыбкой, но всех больше понравилось, что умер Перезвон, «маменьке». Она расхохоталась на собаку и принялась щелкать пальцами и звать...